e_milutin 😣crappy

Categories:

1914 – ... Прыжок во тьму как суровая обязанность

В 1914 г. сила и престиж Европы казались безусловными. Какую область ни взять – европейцы всюду были впереди: наука, культура, экономика и моды.

Возглавляемые Англией, остальные великие державы представляли собой парад звезд. Одной из таких звезд казалась Россия. Пушкин, Толстой, Достоевский и Чехов именно накануне 1 мировой войны были причислены к лику святых мировой литературы. 

Европейская пресса писала о громадном потенциале почти каждой европейской нации. Казалось, быстрый технический и экономический рост европейских лидеров не оставлял им иного выбора, кроме бесконечно долгого мира, а географический мир уже лежал у их ног.

На этом фоне до сих пор не существует общепринятой теории мотивов войны, вспыхнувшей в первые годы XX века между хозяевами мира – европейцами.

Новые колониальные захваты, и каждый технологический рывок стали восприниматься не в качестве естественной поступи цивилизации, не в качестве миссии великих держав, но в качестве прелюдии к тому, что какая-то из них может создать угрозу безопасности другой великой державе.

Прогресс из общественного блага, каким он воспринимался в XVIII или XIX вв., к началу XX века превратился в нечто такое, что выглядело подозрительным, если симптомы развития замечались у соседей, и, чем дальше, тем больше в нетерпимое ни для одной из великих держав явление вне ее собственных границ.

Почему, например, Германия, несмотря на очевидные выгоды мирной торговли с Россией, в которой она всегда имела преимущество перед другими европейскими странами, стала воспринимать это благо в качестве его политической противоположности. Что если Россия воспользуется своими доходами, чтобы создать такую же промышленность как в Германии? И такую же армию? Не лучше ли упредить такую возможность?

Этот мотив, который можно назвать «нетерпимостью развития» или «тревожностью по поводу прогресса» мне представляется важнейшим фактором, который до такой степени усилил противоречия европейских держав, что это привело их к 1 и 2-й мировым войнам.

Данный мотив государственной политики не ушел в прошлое и по-прежнему определяет большую игру на мировой шахматной доске.

Образчиком «тревожного мышления» в большой политике может считаться Меморандум Кроу. 

Согласно Кроу, конкретные сиюминутные намерения Германии не имели значения. Не представлялось также важным, ищет ли Германия союза или конфронтации с Великобританией.

Важными британскому стратегу представлялись лишь потенциальные возможности развития Германии до уровня глобальной конкуренции с его страной. Это была тревожность по поводу прогресса, а не что-либо иное.

Меморандум Кроу, при соотнесении его с гипотезой «тревожности по поводу прогресса», переводит причины 1 мировой войны в область сознательного выбора и низводит ее сложный рисунок до противостояния всего двух стран, одна из которых была слепым агрессором, а другая – зрячим собирателем конфликтной ситуации.

Однако этот меморандум трудно было бы предъявить на страшном суде в качестве бесспорного доказательства чьей-то вины, например, англичан.

Вечером 3 августа 1914 года, когда 1 мировая война шла уже 2 дня, министр иностранных дел Великобритании сэр Эдуард Грей нашел время для встречи с другом, который, наблюдая из окна как фонарщик зажигает газовые фонари, якобы, заметил:

«Лампы гаснут по всей Европе: мы уже не увидим, как они зажигаются». Биографы Грея сообщают, что тем летом он собирался отправиться в Германию для лечения катаракты. Если это правда, то предвидением кризиса не обладали и «коварные» англичане.

Австрийцы и немцы оказались чемпионами политической слепоты в момент начала мировой войны, притом, что в Вене и в Берлине видели в своих действиях продуманную стратегию.

Это заблуждение легко оспорить, если принять во внимание, что в ответ на запрос Австрии относительно кризиса в Сараево, германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег дал следующий ответ: «Вене придется принять решение о том, что следует сделать для прояснения отношений с Сербией. В этом она может полагаться на поддержку Германии, какое бы ни было принято решение».

Шесть дней спустя, 14-го июля, хотя ничего особенного еще не происходило из-за медлительности австрийских военных, чьи планы мобилизации требовали более длительных сроков осуществления, чем у французов и русских, германский канцлер сказал: «Наше положение отчаянное. Это прыжок во тьму и как таковой он является нашей суровой обязанностью».

Это еще менее напоминает продуманную стратегию, чем планы Эдварда Грея отправиться летом на лечение в Германию.

Может ли здоровый человек принимать прыжок во тьму как суровую обязанность? Почему, например, немцы не могли разрешить свою тревожность каким-либо соглашением с другими великими державами по поводу доступа к источникам сырья?

Мирные соглашения в начале эпохи мировых войн заключались с охотой и во множестве, пока не началась война.

Наибольший успех имела инициатива России, благодаря которой в 1899 и в 1907 гг. состоялись две конференции по разоружению в Гааге, итогом работы которых стали 13 конвенций о правилах ведения войны и мирном разрешении международных споров, а также учреждение Международного суда – того самого, в Гааге, которым нам теперь постоянно грозят из одной, в прошлом братской страны.

Тревожность, фобии, неврозы были горячей темой нарождавшейся в начале XX века психологии – немецкой науки.

К слову, о науке. Те, кто утверждает, что нынешнее скорбное положение России (или ее аналога – России образца 1914 г.) на мировой шахматной доске связано с отставанием в развитии, которое компенсируется агрессивным поведением, вряд ли станут приводить в пример Германию 1914 года. Да и Россию, пожалуй, тоже. Которая первенствовала в таких областях, как исследования электромагнитных волн (радио), воздухоплавание (самолеты дальней авиации) и опыты с радиоактивными материалами (радиевый отдел Комиссии по изучению естественных производительных сил России, 1915 г., Радиевый институт, 1922 г.).  

Те же, кто думает, будто войны затеваются исключительно элитами, уже ограбившими свой собственный народ, должны почитать книгу Ларисы Рейснер, русской немки, агента Коминтерна, которая емко описала то, что осталось у рабочих немцев после катастрофы поражения Германии.

«Немецкий рабочий культурнее русского, его жизнь после первых лет молодых скитаний гораздо крепче связана семьёй, оседлостью, часто обстановкой, приобретённой в течение десятков лет на грошовые сбережения. Мелкобуржуазная культура, мещанская культура давно просочилась во все слои немецкого пролетариата. Она принесла с собой не только всеобщую грамотность, газету, зубную щётку, любовь к хоровому пению и крахмальные воротнички, но и любовь к известному комфорту, необходимую опрятность, занавески и дешёвый ковёр, вазочки с искусственными цветами, олеографию и плюшевый диван…». А также чашечку кофе и социал-демократическую газету «Форвертс». Совсем неплохо, даже если сравнивать с Англией.

Если так жили немецкие низы в 1923 – 1924 гг. под репарациями, вероятно, до войны они жили еще лучше. Тогда зачем немецким верхам вообще была нужна война?

Тем более, что первая жертва войны – Бельгия, была совсем ни причем.  

Наверно, все-таки неврозы и фобии. Не просто так все крупные психологи начала XX века были немцами.

Ещё один интригующий вопрос: почему Франция не напала на Англию? Ведь у этих стран противоречий по поводу колоний было немало, тогда как у Германии с другими великими державами их почти не было.

Генри Киссинджер писал, что у России и Франции перед войной имелись формальные договорные обязательства против центральных держав Европы, однако, Великобритания ничего не обещала французам, кроме как защиту Ла Манша от германского флота, причем, это было оформлено всего лишь меморандумом. С учетом результата, не стоит ли оценить степень взаимопонимания между французами и англичанами как очень высокую, что бы там ни говорили?

По каким-то причинам немцы не были достаточно своими для французов и англичан, чтобы с ними могли полюбовно договориться колониальные державы, и они и сами не верили в возможность мирного договора с ними. Та же пропасть разделяла русских и немцев, несмотря даже на то, что русская элита была во многом немецкой.

Тревожность, фобии, неврозы. В военных академиях этого не проходят, но факт остается фактом: новый всемирный завоеватель, пришедший на смену старым, сменил их также в качестве лидера по фобиям и неврозам. США – наиболее тревожная нация, наиболее часто пускающая в ход оружие. Потомки немцев, по оценкам демографов и данным национальных переписей, составляют от 42 до 58 миллионов американцев, или 17—20 % общего их числа.

Следует ли учитывать способность наших соперников совершать необъяснимые прыжки во тьму в качестве фактора текущего кризиса?  Что бы сказали по этому поводу Фрейд и Юнг?

Моя книга «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное» доступна по этой ссылке. В Германии.

Мой телеграм-канал

Группа в Фейсбук

  


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic